Я смотрел на неё и видел не женщину, а руины. Её тушь потекла так художественно, будто её рисовал пьяный Пикассо в момент глубочайшего отчаяния. Она спросила о чем-то голосом, в котором звенела гулкая пустота всех заброшенных строек мира, где арматура вместо будущего торчит в серое небо.Мы не стали открывать вино. К чему этот ритуал, если внутри у обоих — выжженная земля? Мы решили открыть друг друга — судорожно, почти зло, просто чтобы убедиться, что под слоями кожи и мяса всё еще пульсирует кто-то живой, не окончательно стертый этим городом.
Это был он. Секс с привкусом пепла.
В каждом движении, в каждом рваном выдохе читалось фатальное: «Нам обоим некуда лететь». Это был не обещанный поэтами полет к звездам, а затяжное, совместное падение в глубокую, липкую бездну, где нет ни гравитации, ни смысла.
Когда всё стихло, я чувствовал себя так, будто за бесценок, за пачку заплесневелых сухариков, продал детальные чертежи своей великой Империи. Весь масштаб моей воли, все реформы и космические амбиции скукожились до размеров этой комнаты.
Пытаться высечь искру значимости из такого контакта — это как зажигать костер промокшими насквозь спичками. Ты ломаешь их одну за другой, пачкаешь пальцы серой, но получаешь только едкий дым, от которого режет глаза.
Она ушла, оставив после себя запах чужих сигарет и холодную пустоту на простыне. На дне бездны пепел на вкус везде одинаков.
